Да будет пир! И в добрый час! Веселье в замке грянет пусть! И пусть в сердцах сотрется грусть, и пусть на пире предстоящем мы новую любовь обрящем! А там — как знать, быть может. Бог пошлет нам счастье на порог во времени, быть может, скором — то счастье, молим о котором мы оба уж не первый год… Блажен, кто молится и ждет». Вот так сказал он, но улыбка была неискренна и зыбка. В Бретонской дальней стороне ключи студены по весне, и птицы весело поют и гнезда на деревьях вьют. Бутоны отворились в мир, веселый в замке грянул пир, вино лилось, и менестрели о радости великой пели, и всяк печали позабыл, как будто день венчанья был. Лорд с чашей встал и, улыбаясь, сказал, к хозяйке обращаясь: «Итрун, твое здоровье пью! За душу чистую твою! За то, чтоб было счастье наше сладчайшим, как вино в сей чаше!» Не видно дна, вино красно, но зелье в нем растворено — из тех, что, не имея цвета, рождаются во тьме, без света. Хозяйка чашу подняла: «Да будет, Аотру, светла твоя стезя! И мы, как прежде, всецело вверимся надежде!» Помчались дни, с тех пор светлы, и ночи были веселы, и жизнь текла их без печали; сны часто лорда возвращали к виденью, в коем с ним всю ночь в саду играли сын и дочь — и свет лился на них с небес, но был за садом темный лес… Весна и лето миновали, листва и лепестки опали, задули вьюги, выпал снег,