Эдстейстон. Гм-гм! Гм-гм!

Молчание.

Екатерина (сама себе, восхищенно). Какой удивительный писатель — господин Вольтер! Как ясно он вскрывает безрассудство этого безумного плана — добывать весь государственный доход путем поземельного налога! Как он уничтожает его своей иронией! Как он умеет одновременно убедить и рассмешить! Не сомневаешься, что его остроумие и проницательность в экономических вопросах убили это предложение раз и навсегда в глазах образованных людей.

Эдстейстон. Ради всего святого, мадам, неужели вы намерены держать меня здесь связанным, пока вы обсуждаете богохульства этого гнусного еретика? Ай!

Она снова пускает в ход носок туфли.

Ай! Ой! Ай!

Екатерина (невозмутимо). Вы хотели сказать, что господин Вольтер — самый большой филантроп и самый великий философ, не говоря уж о том, что он самый остроумный человек в Европе? Я правильно вас поняла?

Эдстейстон. Разумеется нет. Я хочу сказать, что его книги следует сжечь на лобном месте.

Она щекочет его.

Ай! Ой, не надо. Я потеряю сознание. Ай… не могу больше…

Екатерина. Вы изменили свое мнение о господине Вольтере?

Эдстейстон. Как я могу изменить о нем свое мнение, когда я член англиканской церкви.

Она щекочет его.

Ай! Ой! О боже, он все что хотите. Филантроп, философ, красавец, ему надо поставить памятник, черт его подери!

Она щекочет его.

Ай! А-а-ай! Нет, нет. Бог его благослови!.. Боже, храни его; сильный и славный, здравствуй на радость нам, здравствуй на страх врагам… Пусть вечная слава осенит его чело! Пусть его имя занесут на скрижали истории. (Без сил.) Ну, теперь вы меня отпустите? И послушайте, когда вы меня щекочете, мне видны ваши щиколотки, это неприлично,