эти мерзавцы не шутят шуток,

и немногое нам осталось.

Тортхельм.

Скорбь и слезы! Проклятая погань!

Голову отсекли от тела,

а тулово, изверги, изрубили!

Не битва — бойня!

Тидвальд.

Ты рвался в битву,

а эта, право, ничуть не хуже

тех, что воспеты в твоих же песнях,

где Фрода пал, и повергли Финна.

Тогда рыдали так же, как ныне,

и в струнах арф отдаются стоны.

Нагнись, Тотта! Надобно тело

унесть отсюда. Возьмись сзади

и поднимай его осторожно.

Еще немного… Вот так–то лучше.

Медленно движутся прочь.

Тортхельм.

Даже мертвый, он будет нам дорог,

пусть изрублен, пусть изувечен.

Голос Тортхельма опять начинает звучать распевно.

В траур оденьтесь, англы и саксы,

от границ моря до границ леса!

Пал оплот наш, и плачут жены,

огонь пылает, и пышет пламя

костром сигнальным. Курган насыпьте,

заройте в землю славные кости,

сложите доспехи его в могилу,

золотой панцирь и меч со шлемом,

убор богатый и украшенья, —

все, чем владел сей вождь величайший,

благороднейший из благородных,

спорый в помощи, пылкий в дружбе,

справедливый отец народа.

Славы искал он — и стяжал славу;

курган его пребудет зеленым,

покуда не дрогнут устои мира,

пока существует скорбь на свете,

и свет не сгинул, и слышно слово.

Тидвальд.

Изрядно спето, сказитель Тотта!

Трудился до петухов, должно быть,

покуда мудрые мирно дремлют, —

без сна лежал, словеса сплетая.