Музыканты произносят «Бог воскрес!», и наступает тишина.

Грек. Они будут орать «Бог воскрес!» по всем улицам города. Они могут заставить своего бога жить и умирать ради их удовольствия, но почему они замолчали? Они молча танцуют и подходят все ближе и ближе, используя какой-то вид древнего шага, непохожий на тот, что я видел в Александрии. Они уже почти под окном.

Иудей. Они вернулись, чтобы осмеять нас, потому что их бог воскресает каждый год, тогда как наш умер навсегда.

Грек. Как они вращают своими раскрашенными глазами, по мере того как танец набирает темп! Они под окном. Почему все они вдруг замерли? Почему все их невидящие глаза остановились на этом доме? Разве в нем есть что-нибудь особенное?

Иудей. Кто-то вошел в комнату. Грек. Где?

Иудей. Не знаю, но мне показалось, что я слышал шаги.

Грек. Я знал, что он придет.

Иудей. Здесь никого нет. Я запер дверь на лестницу.

Грек. Занавеска шевелится.

Иудей. Нет, все тихо, к тому же за ней нет ничего, кроме глухой стены.

Грек. Смотрите! Смотрите!

Иудей. Да, она начинает шевелиться. (По ходу действия в ужасе отступает в левую часть сцены.)

Грек. Кто-то прошел сквозь нее.

Фигура Христа в узнаваемой, но стилизованной маске проходит сквозь занавес. Сириец медленно раздвигает занавес, который отделяет внутреннюю комнату, где находятся апостолы. Трое молодых мужчин слева от сцены, фигура Христа — позади справа.

Иудей. Это призрак нашего учителя. Почему вы испугались? Он был распят и похоронен, но это была лишь видимость, и теперь он снова среди нас. Иудей становится на колени. Это только призрак, не имеющий ни плоти, ни крови. Я знаю правду, и мне не страшно. Посмотрите, я сейчас дотронусь до него. Быть может, он тверд, как статуя, — я слышал об этом, — а может быть, моя рука пройдет сквозь него, но у него нет ни плоти, ни крови. (Медленно подходит к фигуре Христа и протягивает к нему руку.) Его сердце бьется! Сердце призрака бьется! (Пронзительно кричит.)