Иудей (стоя перед занавешенным входом во внутреннюю комнату). Я не уйду с этого прохода.

Сириец. Ты слышал, что я сказал? Наш Учитель воскрес!

Иудей. Я не позволю тревожить Одиннадцать какими-то видениями женщин.

Грек. Это были не видения. Женщины сказали правду, и все-таки ты прав, ведь ты здесь за старшего. Мы все должны убедиться в этом, прежде чем сказать Одиннадцати.

Сириец. Но они смогли бы оценить ситуацию лучше, чем мы.

Грек. Хотя мы значительно моложе, мы знаем о мире гораздо больше их.

Иудей. Если бы ты рассказал им эту историю, они поверили бы в это не больше, чем я, но страдания Петра усилились бы. Я знаю его дольше, чем ты, и поэтому хорошо представляю себе, что могло бы случиться. Петр подумал бы, что ни одна из женщин не испугалась, не отказалась бы от своего учителя, и что эти видения доказали их любовь и веру. А потом он вспомнил бы, что у него не было ни того, ни другого. И, представив, что Иоанн смотрит на него, он бы отвернулся, закрыв лицо руками.

Грек. Я сказал, что мы все должны быть уверены, но существует и еще одна причина, по которой тебе не следует им ничего говорить. Кое-кто еще должен здесь появиться. Я уверен, что Иисус никогда не имел человеческого тела; что это призрак, который способен пройти сквозь эту стену, и что он так и сделает. Он проникнет в эту комнату и сам будет говорить с апостолами.

Сириец. Он не призрак. Мы положили огромный камень у входа в гробницу, но женщины сказали, что его откатили в сторону.

Иудей. Римляне вчера слышали, что некоторые из наших людей намеревались похитить тело и распустить повсюду слух, будто Христос воскрес, и таким образом избежать стыда от нашего поражения. Возможно, они украли его ночью.

Сириец. Римляне поставили часовых у гробницы, и женщины обнаружили их спящими. Христос усыпил их, чтобы они не могли увидеть, как он отодвигает камень.