Мне показалось, что весь он стал как-то меньше — немного, но все же заметно. Я взяла его за руку, он посмотрел на меня и улыбнулся и снова был со мною. Я сказала: «Ты должен каждый год быть на рождестве с ними». А он ответил: «Не думаю». И сказал он это не ради меня.

Дочь (не отводя взгляда от огня, произносит медленно, тягуче). Разговоры, разговоры.

Любовница (смотрит в спину Дочери, с минуту молчит, отводит взгляд, продолжает). Да, конечно, это ритуал наводит меня на всякие мысли. Я сначала вообще не ходила на все эти торжества, когда ему присуждали всякие степени, а потом на банкеты, где он произносил речи… пока он меня не заставил. Конечно, я не считала, что я для кого-то тайна. Ведь я не кокотка и никогда бы не имела в этой роли успеха, но ритуалы напоминают мне о том, что, кажется, зовется моим… положением. Быть настолько глубоко со всем связанной и все же… впрочем, неважно… (Короткий смех, затем обращается к Жене.) Интересно, если бы я была вами — той девочкой, которую он взял, — вы бы появились, как появилась я? Заняли бы ВЫ МОЕ место?

Жена хочет ответить, но Дочь не дает ей ничего сказать, оборачивается и говорит, не отходя от камина.

Дочь. Их там столько набралось внизу! Фотографы, операторы с телевидения, репортеры. Они мне дали термос с кофе.

Жена. Как, разве их не покормили? Ты разве не сказала на кухне, чтобы им подали все, что нужно…

Дочь. Не эти — те, что на улице. Те, что сидят у прожекторов и в машинах, это они дали мне кофе. (Смеется, смех ее неприятен.) Словно ПЛЕСЕНЬ, облепили подъезд, на тротуаре полно оборудования. А ты говоришь: трубки, проволоки! Словно плесень — те, что снаружи… фотографы захватили холл, толпятся, словно в буфете, никто не садится. А репортеры кинулись в библиотеку, потому что там виски.