Это случилось так быстро, все только и успели понять, что история трахнула их по голове дубинкой. Даже бедный Бобби их разочаровал, хоть и умирал дольше всех, но ведь все знали, что с ним дело кончено, еще до того, как он умер. Этот врач, что выступал по телевидению, только о том и твердил. (С презрением имитирует.) «Насколько я понимаю, шансов нет никаких, никаких. Кровоизлияние. Местонахождение пули. Шансов нет. Нет». Отвратительно. Нам не оставили даже надежды! Это была ужасная ночь. Мне хотелось быть молодой и быть мужчиной, сильным и нерассуждающим мужчиной. Хотелось так рассвирепеть, чтобы от меня нельзя было отмахнуться. Последним, за кого публике удалось поболеть, был папа Иоанн — две недели страшной агонии, в сознании до самого конца, отказывался от обезболивающих, потому что, видите ли, его бог хотел, чтобы он все это испытал. Не знаю, может, пуля все же лучше. Несмотря ни на что.

Жена. Может быть.

Любовница (спокойно, печально). В какое гнусное и печальное время мы живем.

Жена. Да-да.

Дочь (начинает смеяться, словно не веря своим ушам; жестко). Вы… лицемеры!

Жена. Что?

Дочь. Лицемерные святоши! (С издевкой.) «В какое гнусное и печальное время мы живем». «Да-да». И вы смеете здесь сидеть и трясти головами?! (Жене.) Как насчет твоего романчика… вот с этим? Вот уж что и вправду гнусно и печально, скажешь, нет? (Указывает на Любовницу.) А как насчет нее?

Жена (с любопытством). Что насчет нее?

Любовница (так же). Да, что насчет меня?

Дочь. Любовница — это довольно мягко сказано, правда? И содержанка — тоже всего лишь эвфемизм. Сколько, по-твоему, она из него выкачала? Полмиллиона? Миллион?