Друг. А почему бы ей самой не вести машину?

Любовница (с легкой улыбкой). Да нет! Конечно, она могла бы научиться, но, видно, ей больше нравится просто сидеть рядом с ним и смотреть на все его глазами.

Дочь (сухо). Почему бы ей не ходить пешком или не брать такси? Или вообще не сидеть дома?

Любовница (понимает, что Дочь над ней издевается, но предпочитает преподать урок, а не отвечать ударом на удар). Видите ли, дело в том, что она его любит. (Смеется.) У меня дед только в прошлом году умер.

Дочь (словно плевок). Перестаньте.

Любовница (сдержанно, но с силой). Пожалуйста, перестаньте говорить мне, чтобы я перестала. (Не обращаясь ни к кому в особенности.) Ему было сто три года, это отец моей матери. Он был совсем не похож на тех долгожителей, о которых пишут: «Копна белоснежных волос, целый день на воздухе, рубит дрова, а в свободное время хоронит свою четвертую жену и совершает всякие подвиги на Амазонке». Нет, он на них совсем не походил. Это был ядовитый маленький человечек, никто из нас его особенно не любил, даже моя мать — а ее, если бы не Лютер, непременно причислили бы к лику святых. Крошечный человечек, с лицом голодного ребенка и светлыми волосами того цвета, который не облагораживает седина, да и тех немного; а кости — словно из тончайшего фарфора: когда ему было семьдесят два года, он упал и вдребезги разбил свою тазобедренную кость, будто чашку о каменный пол.

Врач (констатация факта, не более). Кости высыхают.