ИГОРЬ СЕРГЕЕВИЧ. Зачем?

АНТОНИНА. Я же говорю, деревня. Крюки. Когда машинист хороший, он и совсем остановится, знает, что здесь соскакивают… что надо кому-то… Или тихо идет… Тихонечко-тихонечко… безопасно чтобы… А другой шпарит себе как ни в чем не бывало, дескать, его не касается… прыгай как знаешь. И прыгали. А что делать? Я… О!.. У-у, сколько напрыгалась с поездов-то… С мешками, корзинами, сумками… Посмотришь вперед, и — раз вещи… а потом сама… вниз, по насыпи… Ногу вот так однажды вывихнула, а что делать, все прыгали…

ИГОРЬ СЕРГЕЕВИЧ. Никогда прыгать с поезда не доводилось.

Дед начинает храпеть.

АНТОНИНА. У нас все прыгали… Дед захрапел. Слышите?

ИГОРЬ СЕРГЕЕВИЧ. Только этого не хватало.

ТАМАРА. Надо на ухо посвистеть. (Свистит.)

АНТОНИНА. Не храпи, дедуся. Хватит храпеть!

Дед перестает храпеть.

ИГОРЬ СЕРГЕЕВИЧ. Вот так.

ТАМАРА. Я себе нарочно пальцы ломала. В первом классе училась.

ИГОРЬ СЕРГЕЕВИЧ. Себе? Это что значит — себе? Вы меня, Тамарочка, напугать хотите.

ТАМАРА. Пальцы себе ломала… вернее, только пыталась. А вот руку по-настоящему… до трещины. Я музыкой заниматься не хотела. В музыкальной школе училась. Возьму… на лестнице… сквозь перила руку просуну и положу на ступеньку, а сама внизу стою, жду, когда наступит кто-нибудь. Ждешь-ждешь…

ИГОРЬ СЕРГЕЕВИЧ. Вы меня точно пугаете.

ТАМАРА. Дождешься… Наступит кто-нибудь. А тебе освобождение. От музыки. Я на пианино играла. Девчонки мне пошли руку ломать. В туалет. Я его как сейчас, туалет, помню, полотенце грязное такое, намочили его, отжали, и перемотали вот тут, выше запястья… а рука-то у меня тонюсенькая была… в первом классе… ну и палкой со всего размаха… по полотенцу… хрясть! — Ой, мама!.. Ничего, трещина…