Дон Херонимо. Сколько лет? Позвольте… восемь да двенадцать… ей двадцать лет.

Исаак. Двадцать?

Дон Херонимо. Да, разница в месяц или около того.

Исаак. В таком случае, клянусь душой, это самая старообразная девушка ее лет во всем христианском мире.

Дон Херонимо. Вы находите? Но, я вам ручаюсь, красивее девушки вы не встретите.

Исаак. Кое-где, пожалуй, все-таки.

Дон Херонимо. У Луисы фамильные черты лица.

Исаак (в сторону). Да, пожалуй, что фамильные, и притом еще в этой фамилии довольно долго пожившие.

Дон Херонимо. У нее отцовские глаза.

Исаак (в сторону). Пожалуй, действительно, они когда-то были как у него. Да и материнские очки, наверно, пришлись бы ей по глазам.

Дон Херонимо. Нос – тетушки Урсулы, и бабушкин лоб, до волоска.

Исаак (в сторону). Да, и дедушкин подбородок, до волоска, клянусь честью.

Дон Херонимо. Если бы только она была так же послушна, как она хороша собой! Это, я вам скажу, дружище Исаак, не какая-нибудь поддельная красавица – красота у нее прочная.

Исаак. Хотелось бы надеяться, потому что если ей сейчас только двадцать лет, то она свободно может стать вдвое старше, прежде чем ее годы догонят ее лицо.

Дон Херонимо. Черт подери, господин Исаак! Что это за шутки такие?

Исаак. Нет, сеньор, дон Херонимо, вы находите, что ваша дочь красива?

Дон Херонимо. Клянусь вот этим светом, красивее девушки нет в Севилье!

Исаак. А я клянусь вот этими глазами, что некрасивее женщины я от роду не встречал.

Дон Херонимо. Клянусь Сантьяго, вы не иначе, как слепы.

Исаак. Нет-нет, это вы пристрастны.

Дон Херонимо. Как так? Или у меня нет ни разума, ни вкуса? Если нежная кожа, прелестные глаза, зубы слоновой кости, очаровательный цвет лица и грациозная фигура, если все это при ангельском голосе и бесконечном изяществе – не красота, то я не знаю, что вы называете красотой.

Исаак. О боже правый, какими глазами смотрят отцы! Жизнью клянусь, все в ней – как раз наоборот.