Входит Войницкий с фонарем.

Войницкий. Ну все, хамсин сломался. Сейчас гроза будет. Закрывайте окна. И трисы, трисы не забудьте. (Серебрякову) А ты все страдаешь? Причем, как всегда, — за весь род людской? Ты у нас прямо Иисус Христос.

Серебряков. Веня, оставь, пожалуйста, этот тон. Впрочем, бессмысленно просить сострадания у тебя, когда я не получаю его даже от собственной дочери.

Войницкий. Трудновато сострадать тебе, Александр Владимирович. Смотри, у тебя даже приступ геморроя превращается в крестные муки во имя неблагодарного человечества. Только, знаешь, на этой земле искупление за чужой счет никогда не приветствовалось. Тут каждый за свою задницу болеет самостоятельно и совершенно независимо от добровольных спасителей, даже таких авторитетных, как Иисус Христос и Александр Серебряков. Так что мой тебе совет — возьми-ка ты свечку и засунь ее вместе с твоей неизбывной заботой о человечестве прямо в задний проход. Увидишь как полегчает.

Серебряков. Ты пьян? Ну конечно, ты пьян. Отвратительно!

Войницкий. Подумаешь… пьян… Ну, пьян. Ну и что? Что это меняет в относительном расположении свечи, задницы и заботы о человечестве? Кстати, Александр, как ты думаешь: что рассосется быстрее — свеча или забота? Хочешь пари?

Серебряков. Я хочу одного — чтобы ты оставил меня в покое… Я ухожу. Сонечка, помоги мне, девочка. (встает, опираясь на сонино плечо и ковыляет к выходу. У двери останавливается и вздымает вверх свободную руку) Когда нибудь ты вспомнишь о своем поведении и тебе станет стыдно! Но будет поздно! Поздно! (уходит с Соней)

Войницкий (делает книксен им вслед). Мне уже стыдно, герр учитель… Я прямо сгораю от стыда. (поет) «Я весь горю, не пойму отчего; сердце, ну как же мне быть…» (подходит к буфету)