Астров. Ну, что тебе, мученик?

Войницкий. Вот ты говоришь — может, прав он, молодой этот бычок, в своей святой простоте…

Астров. Да ладно тебе, Веня, не заводись опять. Поздно уже, ехать надо.

Войницкий (останавливает его резким движением руки). Подожди. Это важно.

Пауза

Я с молодости помню одну фразу из Иова: «Человек рождается на страдание, как искры — чтобы устремляться ввысь». Красиво, правда? Но не в красоте дело. Главное-то дело — в том, что мы росли на этом принципе — с самых младых ногтей… Все эти Достоевские, вся эта христианщина, весь этот культ страдания, культ мученичества… Бр-р-р… Для российского интеллигента страдание — благо. Он к звездам непременно сквозь тернии прорывается — а иначе, без терний, — какие же это звезды?.. Вот и я, грешный, так думал. А тут, как иврит подучил, полез в Танах — прочитать свою любимую путеводную фразу в оригинале. И что ты думаешь? Все не так! Враки! Передернул лукавый переводчик!

Там сказано: «Ки адам ле-амаль йулад увнэй рэшеф йагбиу уф». Ты понял?

Астров. Нет. Мне пора, Веня.

Войницкий. Ну как это — нет? Перевод ведь совсем другой: «Человек рождается на труд, и дети огня — на полет». Ты понял? Во-первых, ни на какое не на страдание, а на труд. Во-вторых, есть вторая группа — дети огня, то есть такие, в ком искра Божья теплится. Эти еще и на полет способны… Вот оно как, в оригинале-то…

Астров. Ладно, Венечка, ты тут летай, а я пошел. Извини, дорогой. А лучше всего — иди-ка и ты спать…

Уходит

Войницкий (не замечая его ухода). Вот оно как… На труд и на полет! При чем тут страдание? Чушь какая-то… Страдание! Нашли панацею, идиоты! А я, дурак, и уши развесил… (напевает) «Возьмемся за уши, друзья, возьмемся за уши, друзья…» (идет к буфету за бутылкой).