Пауза.

А ты говоришь — седина… задубел… Как же тут не состариться?

Марина. Бог тебе в помощь, Мишенька… Но жениться все равно надо. Одному-то труднее.

Входит Войницкий.

Войницкий (зевает и потягивается, держась за спину). Чушь!.. (опять зевает и садится на скамейку, осторожно сгибая и разгибая ноги). Чушь мохнатая!.. Одному — легче. Как вы все мне надоели! Особенно — радикулит…

Марина. А ты пойди еще вздремни. Недоспал, что ли?

Войницкий (после паузы, сопровождаемой неясным бурчанием). Чушь!

Астров. Ты бы Веня, в самом деле… Сколько можно дрыхнуть? Сон, он ведь как наркотик — привыкаешь. Эдак ты, чего доброго, от передозы помрешь.

Войницкий (декламирует). «Отрадно спать, отрадней камнем быть!»… Чушь! Все враки! Все кувырком! Вот вы скажите, тетя Марина, — плохо мы жили? Чего-то нам не хватало? Ложились, как и положено, вечером, просыпались, как и положено, утром. Сначала ели завтрак, а потом уже, заметьте, обедали. Отчего же теперь все сикось-накось запедрючилось? Как это наш знаменитый герр диссидент ухитрился все с ног на голову перевернуть? Почему это мы завтракаем в… (смотрит на руку, где должны быть часы; часов нет.) в… Мишка, который час?

Астров. Пол-третьего.

Войницкий. Пол-третьего! Рехнуться можно! (Оглядывается). Ну… и где он, наш вечный именинник? Прогуливаться изволят? А как же мы, несчастные? На кого покинул? Осиротеем ведь без его премудрых откровений…