Войницкий. Э-э, Миша, сразу видно, что ты терапевт, а не психолог. Знал бы ты, какой успех у женщин был у нашего гусара во все времена его многотрудной деятельности! Да что говорить… видел бы ты мою сестренку в ее девятнадцать лет, когда она на него, стервеца, запала. Умница, красавица… светла, как вешнее утро… Чем он ее купил? Хотя тогда, двадцать лет назад, был у него эдакий романтический ореол мученика, диссидента, мыслителя… прямо венец терновый… или лавровый?.. а может, — хреновый?.. а может, и то, и другое, и третье вместе… А уж венки он носить умел!

Астров. Кстати, кто их тогда познакомил? Уж не ты ли?

Войницкий. Я, я, я, — чудило грешное. Эй, Илья! Тебе сколько лет?

Телегин. Двадцать пять.

Войницкий. Уже не первой свежести… Все равно, слушай: не дай тебе Бог впасть в грех поклонения лже-пророку. Потому что за это не только тебе придется по гроб жизни расплачиваться, но и всем близким твоим — сестрам, братьям, родителям, детям — всем, до пятого колена! Как я в него верил тогда! Да и как было не поверить, на том-то фоне!

Входит Мария Борисовна с книгой, садится и читает.

Войницкий. Ты, Миша, наверное, уже забыл, каково оно было в тогдашнем спертом брежневском террариуме, где можно было только ползать, где воздуху свежего — ни глотка, одна усталая ложь, протухшая от многолетнего употребления. Рот разинешь — вдох сделать, а тебе туда — хоп — кусок дерьма заместо кислорода… знай свое место! Ужас… Причем даже ужас какой-то скучный, серятина, пошлость…

Астров. Знаешь, по-моему, ты слегка перегибаешь. Что-то ты сегодня склонен к преувеличениям. Разве не было в той эпохе своей прелести? Вспомни, сколько, к примеру, было у нас свободного времени.