— Да я давно заметил. Только думал, что он, может, в другой вагон попал. Поэтому до времени и не беспокоил вас, товарищ лейтенант.

Добрушин словно не замечал гнева своего командира. Держался почтительно и по форме, но глаза его смотрели куда-то мимо Ержана, и он не столько слушал лейтенанта, сколько был занят собственными соображениями. Парень себе на уме, верткий и какой-то неверный. Ержан его недолюбливал. Конечно, как командир, он требовал безоговорочного подчинения, и Добрушин выполнял его приказы. Но было в их отношениях что-то неискреннее и неуважительное, чего Ержан не мог сломить. Ержан был уверен, что Добрушин и в грош его но ставит. Обычное: «Есть, товарищ лейтенант!» — в устах Добрушина звучало, как «Ладно уж тебе, не разоряйся попусту!»

Сейчас он всем видом своим говорил: «Кричи, кричи, а что толку? Криком дела не поправишь. Отвечать-то придется тебе».

— Я отдам тебя под суд! — пригрозил Ержан.

— Что ж, товарищ лейтенант, есть у вас такие права. Отдавайте.

Ержан почувствовал, что хватил через край. Он молча повернулся и отошел в сторону. Опять Добрушин одержал верх. Но что сейчас об этом думать! Придется отвечать за Шожебаева — вот о чем нужно думать. Ержану было скверно, так скверно, словно он хлебнул отравы. Что предпринять?

Шожебаеву было лет под сорок, и, кажется, он малограмотный. До армии работал чабаном. Военная премудрость давалась ему с великим трудом. Черт его знает, почему он отстал от эшелона! На вид степенный, скромный, но, как говорится, в тихом омуте черти водятся. Пойди разберись, что у него в душе.

— Как нам грузиться, гляжу: Балкия потянула его за собой, — сказал Картбай из глубины вагона. — Никак они не могли расстаться, голуби. Замешкался он с ней, вот и отстал.

В самом деле! Теперь Ержан вспомнил: незадолго до отправления Кожек, переваливаясь с ноги на ногу, подошел к жене Какибая, плачущей на плече мужа, и стал утешать ее своим умильным голосом: «Не плачь, сноха, утешься.