– Как насчет бутылочки кока-колы, Рафф?

– С удовольствием, – сказал Рафф. Они прошли через чертежный зал в диванную. Они шагали молча, и каждый вел себя так, словно хотел скрыть от другого свое разочарование.

Чтобы прервать гнетущее молчание и рассеять мрачное настроение, Рафф бросился к пузатому автомату, упал на колени и перекрестился. Затем он встал и опустил монету в щелку.

– Слава тебе, о богиня машинного века! – продекламировал он, вытаскивая бутылку кока-колы.

Перехватив взгляд Эбби, он добавил:

– Нечего удивляться, Эбби. Меня крестили в святой католической церкви. А обряд обрезания совершил местный раввин, так что все в порядке.

Эбби усмехнулся и, в свою очередь, опустил никель в автомат. Раньше чем вынуть бутылку, он сунул Раффу телеграмму:

– Вот, полюбуйся-ка! – Он взял бутылку и направился к одному из мышино-серых, изъеденных молью диванчиков. – Трой в своем репертуаре: там, где нужно послать обыкновенную телеграмму, она ухитряется устроить целый спектакль.

Рафф уселся на другом диванчике, напротив, вытянул Длинные ноги и стал читать телеграмму, потягивая кока-колу прямо из горлышка. Он не был знаком с сестрой Эбби Остина, но по некоторым замечаниям и рассказам ее брата составил себе вполне точное, как ему казалось, представление об этой девушке.

Он прочел телеграмму и посмотрел на Эбби.

– Послушай-ка, Эбби, не пора ли ей уже перебеситься, этой твоей сестре?

– Брось, Рафф! – ответил Эбби, закладывая ногу за ногу и демонстрируя шерстяные брюки, побивающие все рекорды по части измятости и потертости (эти брюки, как отлично понимал Рафф, должны были свидетельствовать, что Эбботу Остину Третьему не по средствам отдавать их в утюжку; с той же целью Эбби носил башмаки с такими тонкими, неровными подметками и набойками из красной резины, что, казалось, они вот-вот развалятся; и с той же целью на локтях его дорогого серого твидового пиджака, сшитого у Дж. Пресса, красовались замшевые заплаты, наводя на мысль о скрытых под ними дырах).