Торговец. Да, да, вот хотя бы танцы, верховая езда, игра в мяч и мало ли еще. Но вы-то что хотите сказать, дядя Монделла?

Золотых дел мастер. Довольно уж сказано. Я-то знаю. Ведь никогда еще стены всех этих дворцов не доказывали лучше, как они прочны. Прежде им не надо было такой силы, чтоб защищать предков от хлябей небесных, как сейчас, чтоб поддерживать внуков, когда они перепьются.

Торговец. Стакан вина делу не повредит, почтенный Монделла. Зайдите-ка в мою лавку, я покажу вам кусок бархата.

Золотых дел мастер. Да, делу не повредит, да еще и веселит, сосед: добрый стакан старого вина хорош, если его держит рука, трудовым потом добывшая его; подымаешь его весело, все нипочем, и он вливает бодрость в сердце честного человека, который трудится для своей семьи. Но все эти придворные вертопрахи — бесстыжие пьяницы. И кому это приятно, что превращаешься в скота, в дикого зверя? Никому, даже себе самому, а богу-то — меньше всего.

Торговец. Карнавал был лихой, надо признаться, и их проклятый мяч напортил мне товара флоринов на пятьдесят

Золотых дел мастер. Строцци! Да накажет небо того, кто посмел поднять руку на их племянника! Лучший человек во Флоренции — это Филиппо Строцци.

Торговец. Это не помешало тому, что Пьетро Строцци протащил по моей лавке свой проклятый мяч и посадил три больших пятна на аршин бархата. Кстати, дядя Монделла, увидимся мы с вами в Монтоливето?

Золотых дел мастер. Не в моем обычае таскаться по ярмаркам; но в Монтоливето я поеду из благочестия. Это святое паломничество, сосед, и за него прощаются все грехи.

Торговец. И дело достойное, сосед, и денег там купец наживет больше, чем за весь год. Приятно смотреть на этих почтенных дам, когда они выйдут от обедни и начнут щупать и рассматривать все твои материи. Да хранит господь его светлость! Двор — отличная вещь!