Балашовы подписали тогда договор на поставку одного миллиона бревен ежегодно; это огромное количество должно было, к тому же, быть очень высокого качества, определенной длины и толщины. Опыт первого года показал, что операция долгая и трудная и приносит владельцу большие убытки. Когда мне приходилось ездить по балашовским лесам, я отправлялся в путь на целый месяц; мои дровни были полны подушками, хлебом и вареными яйцами. Мне часто приходилось в течение 3-4 суток жить в санях и питаться хлебом и яйцами. Даже если мы подъезжали к ночи к сторожке лесничего, мы спали в санях, предпочитая холод паразитам. Иногда мы убивали зайца и питались его мясом день-другой. На отдых мы иной раз располагались в местных монастырях: мужском или женском. Особенно охотно мы останавливались в женском монастыре, где игуменья принимала нас очень гостеприимно. Мы часами разговаривали с игуменьей и монахинями. Они были отрезаны от всего мира, до них не доходили никакие известия, и они узнавали о мировых событиях только тогда, когда к ним заезжал - что случалось очень редко - какой-нибудь представитель администрации. В наших беседах было много романтизма: отдаленность от мира, строгие и красивые лица монахинь, глубокая тишина, бесконечный лес кругом… Здесь царили обычаи и психология древней, средневековой Руси. Монахини и игуменья с ужасом говорили о новшествах, ненавидели все «бунтарское». А, ведь, эти монастыри и старообрядческие скиты были основаны некогда религиозными бунтарями, вольными людьми, убегавшими от притеснений бояр и царей на далекие окраины государства! Мне снова приходилось задумываться над всем многообразием русской жизни, соединением в ней косности и порыва, неподвижности и революционного духа. Я ощущал это особенно наглядно, когда, после объезда заповедных лесов и посещения монастырей, еще сохраняя перед своим духовным взором образ кондовой, глухой и темной Руси, я возвращался в Пермь, через которую проходили этапным порядком революционеры, осужденные на ссылку в Сибирь.