Гай. Не думаю, чтобы генеральная линия партии уже искривилась.

Пеппер. Ты меня возмущаешь своим самомнением!

Гай. Хорошо. Оставим. Чего надо?

Пеппер. Ах, так?

Гай. Я спрашиваю, Пеппер, чего тебе надо?

Пеппер. Ничего. (Идет.) Ничего. (Ушла.)

Гай. Вот, брат, разговор какой… Рот тебе и Элла! Элка, Элка! На скверном пути бабенка… Дурак ты, Гришка! Разве можно так говорить с детьми? Дурак!

Вбежала Ксения Ионовна.

Ксения Ионовна. Белковский идет. Когда сказала о вас, он закусил губы.

Гай. У меня воды нет. Пусть принесут.

Ксения Ионовна взяла графин, ушла.

Белковский. Как бы это очень спокойно? Очень спокойно…

Вошел Белковский.

Белковский. Ну, здравствуй, Григорий!

Гай. Здравствуй, Николай!

Белковский. Здравствуй, Гриша!

Гай. Здравствуй, Коля!

Белковский. Если тебе уже рассказали что-нибудь про меня, — не верь, Гриша! Тебе могли рассказать ничтожные пустяки.

Гай. Пока не верю… Стараюсь не верить.

Белковский. Не верь! Они не могли сказать тебе, что я скажу, Гриша. Я подлец! Я пресмыкающаяся тварь!

Гай. Ну, это более или менее сильно.

Белковский. Гриша, прости! Вот (вынул бумажник.) мое заявление в ЦКК… Я сам поеду с тобой в Москву и сам скажу, что я склочник, что я подлец. Они поймут. Все мы люди. Разве знаешь, что бродит в тебе? Разве всегда имеешь силы сопротивляться темным силам твоего эгоистического начала? Я сам раскаиваюсь. Я открываю сам все и обещаю: никогда… Григорий, ты можешь простить меня? Чтобы опять товарищи… честно… искренне… вместе… Конечно, мы не гимназисты.