Я держу открытый дом. Ко мне приходят юные поэты, читают мне свои стихи. Слушают мое мнение, пьют мой кофе, причем бесплатно. Допускаются женщины, некоторые из них поэтессы. Некоторые — нет. Мужчины тоже не все поэты. Большей частью нет. Но окна в сад распахнуты, жена моя разливает оранжад по фужерам, звенят кубики льда, летний вечер, то один, то другой юный голос разольется в балладе, юные тела простерты в сумеречном свете, жена моя скользит из тени в тень в своем длинном платье — какой в этом вред? То есть кто может нас в чем-либо упрекнуть? Какой укор можно обратить к тому, что является, au fond

Xерст. А с ним и добродетель. (Поднимает стакан) Всяческого вам здоровья.

Спунер впервые присаживается.

Спунер. Когда у нас был коттедж… когда у нас был свой коттедж… наши гости пили чай на лужайке.

Xерст. И у меня тоже.

Спунер. Тоже на лужайке?

Xерст. И у меня тоже.

Спунер. Тоже был коттедж?

Херст. Пили чай на лужайке.

Спунер. Куда они делись? Куда делись наши коттеджи? Куда девались наши лужайки?

Пауза.

Смелее. Откройтесь мне. Вы ведь уже приоткрылись. Вы, несомненно, упомянули о своем прошлом. К чему заминка? У нас есть нечто общее: наша память о сельских усладах. Оба мы англичане.

Пауза.

Xерст. В той деревенской церкви балки были увешаны гирляндами в честь юных покойниц-прихожанок, слывших девственницами.

Пауза.

Положим, гирлянд удостаивались не одни девушки, но и все те, кто, не вступая в брак, унес с собой в могилу незапятнанный цветок непорочной жизни.