Срета. Так, так… а о чем, господин Прокич?

Еврем. Да… как тебе сказать… всегда ведь найдется о чем поговорить. Но я хочу поговорить об общих делах…

Срета. Ах, об общих? Ну что ж, хорошо, господин Прокич, можно, как говорится, и об общих делах; почему не поговорить, можно поговорить!

Еврем. Знаешь… мы можем, например, поговорить с тобой о политике… выборы-то уже, как говорят, на пороге.

Срета. Да, да, точно, на пороге!

Еврем. Я слышал, мне сказали по секрету, будто начальник получил из Белграда какое-то письмо: вроде как Илича в этом году не будут выдвигать в депутаты.

Срета. Гляди-ка, бог ты мой! Я этого не слышал! А почему?

Еврем. Они, видишь ли, и вообще в ссоре, начальник и Илич, а теперь там, в Белграде, согласились с начальником и хотят найти кого-нибудь посговорчивее.

Срета. Гляди-ка, бог ты мой! А кто это тебе сказал?

Еврем. Это… об этом ты, брат, не спрашивай, это секрет.

Срета. Ну да, понимаю… Хватит, терпели его!

Еврем. Вот именно!

Срета. Я все, брат, хочу у тебя спросить, почему ты не продашь свой дом под окружную канцелярию? А что? Разве другие свои дома не продают? Я не говорю, что я продавал, но уж если поставить каждую вещь на свое место, то позволительно спросить: для чего тебе такой домище?

Еврем. Ты же видишь, я полдома сдаю жильцам. Да вообще, что такое ты говоришь, с какой стати?!

Срета. Ну, а разве ты не мог бы продать свой дом государству? Конечно, мог бы!.. А потом, разве мы ему не давали список наших, которых угнали в тюрьму?… Спросим-ка, что он для них сделал. Выхлопотал помилование своему шурину, а нас всех оставил с носом.

Еврем. Да, да!

Срета. А потом насажал, брат, в общине всю свою родню на теплые местечки: от протоиерея до живодера. К весовщику придешь – его родственник. К писарю придешь – опять его родственник. А ведь, слава богу, достаточно еще в Сербии людей, имеющих дома, которые можно продать, и родственников, которых нужно назначить на службу или освободить из тюрьмы. Так ведь я говорю?