А может, у неё были другие причины сдать нас в детдом, ведь она после папы выходила замуж восемь, нет, девять раз. (Смеётся). Я в маму. Я тоже была… Сколько же раз я была замужем, Володечка? Не помню. Да вам-то что? В детдоме меня, Люсю Гликман, дети дразнили — вот ведь запомнила! — «Немка-Ленина-убила!». Злые дети.«Немка-Ленина-убила»! Какая связь? С Каплан, что ли? Но Каплан — это вовсе не Гликман, согласитесь? Я Ленина не убивала, а я Ленина любила всю жизнь! Да, милый мой, как и вы. И любить буду. И в гроб унесу свою любовь, а эти, нынешние — пусть как хотят, мне всё равно. Да, «Немка-Ленина-убила»! Но теперь я не Гликман, а Барабанова по фамилии… Дай Бог памяти, третьего, что ли, мужа, а?… (Хохочет). Не помню. Вот ведь зараза — не помню и всё. Правда. Не помню, клянусь!

Смеётся, ходит по квартире, размахивает сари.

Володя, ешьте. Только нельзя сметану брать ножом, вы знаете, да? Меня с детдома научили. Почему? Потому что корова доиться не будет, так говорили. (Пауза). Понятно, нет? Какая-то обобщённая, общая такая корова из магазина. Которая нам всем даёт молока, так вот, она — не будет доиться. Поэтому, пожалуйста, только ложкой. (Пауза). «Немка-Ленина-убила»… «Немка-Ленина-убила»… И вторая кликуха была у меня, Вова. «Пишмашка» меня звали всю жизнь. Пишущая машинка. Секретарша. Секретутка. За глаза никто не называл «Людмила Николаевна». Ни один. Я была при «батоне» собачкой в будке. Да вы сами батон, большой начальник. Были. Заметьте — были. И я хотела вам сегодня предложить… Да ладно, чего теперь-то… Батон, я вся ваша! Пишмашка. Немка-Ленина-убила. Все пигмеи бегали вокруг меня. Все ублажали. Таскали подарки. А теперь? Фиг теперь… Даже в очереди говорят: «Давай, бабка, скорее, бабка, вали отсюда!»

Вышла на балкон. Говорит негромко Мальчишке:

Эй, салабон? Немец-Ленина-убил, слышишь?! Пишмашка! Вали отсюда! (Пауза). Хочешь с нами за стол? Фигушки. Тебе — по губе, понял своей кумекалкой, шпингалет, кренделёк? Вот, блин, и катается, и катается. Не надоест тебе, а?