Беринтия. Совершенно верно. А этот пылкий возлюбленный способен, чтобы не скучать в отсутствии кокетки, совращать жену своего друга. Ах, полковник, ради бога, не говорите мне о чести и о дружбе!

Таунли (в сторону). Черт побери! Откуда она узнала? (Громко.) Сударыня, я вас не понимаю!

Беринтия. А я не притворялась, будто не понимаю вас. Но вот и она сама. Вероятно, вы пожелаете остаться с ней наедине.

Таунли. Сударыня, ваше встречное обвинение – слабый способ защиты. И чтобы доказать, насколько вы ошибаетесь, я уклоняюсь от счастья, которое вы мне предлагаете. Ваш покорный слуга, сударыня.

Входит Аманда. Полковник Таунли шепчет ей что-то и уходит.

Беринтия (в сторону). Однако он ничуть не потерялся, честное слово! Но как они нежно расстаются! (Громко.) Кузина, я надеюсь, ты не выговаривала своему поклоннику за то, что он был со мной? Уверяю тебя, что мы говорили только о тебе.

Аманда. Фи, Беринтия, мой поклонник! Неужели ты никогда не научишься серьезно говорить о чем бы то ни было?

Беринтия. Я говорю вполне серьезно.

Аманда. В твоем тоне так перемешаны насмешка и серьезность, что я не знаю, как отнестись к твоим словам. Мистер Ловлесс только что ушел. Может быть, это всего лишь мое воображение, но я замечаю в его поведении какую-то перемену, и это тревожит меня.

Беринтия. Ты ревнуешь, только и всего.

Аманда. Только и всего?! Так ревность – это ничто, по-твоему?

Беринтия. Это было бы ничем, будь я на твоем месте.

Аманда. Что бы ты стала делать?

Беринтия. Я бы излечилась от нее.

Аманда. Но как?

Беринтия. Я бы обращала на своего мужа не больше внимания, чем он на меня. Видишь ли, Аманда, ты можешь подозревать и сердиться, раздражаться, худеть, бледнеть, дурнеть, если тебе угодно, а я скажу тебе, что ни один стоящий мужчина не бывает верен своей жене. Не был и никогда не будет.