Как, а? Температура сто двадцать восемь. Какая дурацкая температура! Мы, Степка, с тобой алхимики. Мы на заводе открыли теоретический металл. Хрусталь не ржавеет, однако хрусталь не металл, а она, эта сталь, рассыпается, как хрусталь. Совершенно верно. Дураки мы все, близорукого характера. Однако какой же это мерзавец разгромил мой стол? То есть не мерзавец, а… моя жена. Письмо мне?.. Ну да, мне. Когда жена пишет мужу письма, то… А все-таки смущает меня завеска при анализе… Когда жена пишет мужу, то тут начинается кинокартина… Кремний! Наводит меня на подозрение кремний. (Читает.) «Глеб, ты варвар…» Варвар… Почему я варвар? (Читает.) «Ты можешь разодрать свою грудь!..» Как она неграмотно пишет — «разодрать грудь»… Ушла… Ну да: «Ушла от тебя насовсем». Нет, это же несерьезно. Раз пишется «насовсем», это уж несерьезно… Тем лучше. Мы теперь позанимаемся с тобой, мудрец. Но не понимаю. Жена уходит, а при чем стол? Эх, женотделы, женотделы! Ни черта вы не умеете еще работать! (Собрал свои вещи, сел за стол, работает.)

Вбежала Екатерина Петровна.

Екатерина Петровна. Глеб, я не ушла.

Глеб Орестович. Куда не ушла?

Екатерина Петровна. Никуда не ушла! И ты не надрывайся. Не плачь… Я с тобой. Всю жизнь я буду с тобой!

Глеб Орестович. Ну, конечно.

Екатерина Петровна. Конечно, Глеб! Но ты смотри — я могу сейчас же исчезнуть. Исчезнуть, как медуза.

Глеб Орестович. Сколько я тебе говорил — не читай экзотических романов.

Екатерина Петровна. При чем здесь романы, дурак? У матери на груди я мечтала о личной жизни. Почему советская власть не обращает внимания на личную жизнь?

Глеб Орестович. Неужели ты, женщина со средним образованием, не понимаешь, что все устраивается для жизни?