Франциска. Нет, я не ребенок, но я еще помню, как чувствует себя школьник, удравший с уроков. Груз, который зовут будущим, свалился с плеч, а путы, связывающие тебя с другими, с прошлым, перерезаны; и вмиг ты очутился в бесконечно долгом настоящем. Думаешь, я с легкой совестью наврала шефу, будто мне надо к врачу? Мне было неловко — работы хоть отбавляй, — зато потом, сидя в поезде, я так радовалась, что уже к четырем буду у тебя и целых полдня, целый вечер проведу с тобой... Пусть счета остались неотправленными: Цюссерли — в Берн, Фройтцхему — в Кёльн, Бремке — в Берлин, — не так уж это важно! Небось их не огорчит задержка — навряд ли они обрадуются, узнав, каковы их денежные дела.

Роберт. Да, ты не любишь усложнять себе жизнь. Не знаю, возможно, взрослые несправедливы к детям, но и дети несправедливы к взрослым. Против ваших доводов трудно спорить: настоящее... карусель... ветер... солнце и вода... даже Бога — вы все пускаете в ход.

Франциска. О каких доводах ты говоришь? Поверь, я уже не ребенок...

Роберт. Тогда ты должна понять, что я с тяжелым сердцем иду к Борзигу. И как раз в тот вечер, когда ты решила сделать мне сюрприз.

Франциска. Значит, ты все же пойдешь?

Роберт. По-твоему, надо отказаться? Ведь ради меня он пригласил Зёнтгена.

Франциска. Ради тебя? Держи карман шире! Чтобы Борзиг делал что-нибудь ради других? Его интересует только он сам.

Роберт. Откуда ты его так хорошо знаешь?

Франциска. Удивительное дело, с тех пор как ты у них побывал, ты заговорил совсем другим языком.

Роберт. Ты была там со мной, видела этих людей, беседовала с ними.

Франциска. Да, я их видела, с ними беседовала, пила их чай, курила их сигареты и ела их печенье. То, что для нас — хлеб, для них — сухая корка; мы пьем вино, а их интересуют марки вин... год и название... Подло называть хлеб сухой коркой! Хоть бы ты посмеялся над ними... какое нам дело до этих людей?