Роберт. Да, раньше я над ними смеялся... но, как ни странно, теперь уже не могу.

Франциска. Раньше, когда я не знала этих людей, я их боялась, а теперь я боюсь только за тебя.

Роберт. Понимаю... Кто-то из них, не помню точно, кто именно, минут пять болтал о Зухоке... а я понятия не имел, что такое Зухок, только потом догадался, что это, видимо, название отеля или какого-то курорта. Но я так и не признался, что в первый раз слышу слово «Зухок»... и не мог посмеяться над всей этой ерундой. Ты на самом деле боишься за меня? Или просто ревнуешь?

Франциска. Нет, я ревновала к девушке, с которой ты встречался летом; она была красотка, умница, и притом очень милая, и я боялась, что ты останешься с ней навсегда... но к этим типам из Зухока я не могу тебя ревновать. Мне просто грустно: неужели ты не тот, за кого я тебя принимала? Я за тебя боюсь.

Роберт. Может, и за себя?

Франциска. И за себя тоже. Скоро я приду в эту комнату, если вообще приду — и буду лежать одна на подоконнике и глядеть вниз, и слушать шум поездов, который мы так любили слушать вдвоем...

Роберт. Ты говоришь так, будто все уже кончилось.

Франциска. Да, кончилось. И уже не вернется.

Роберт. Ты даже не спрашиваешь, зачем меня позвали к Борзигу.

Франциска. Знаю — пить чай... но это будет самый горький чай в твоей жизни, и он тебе дорого обойдется — ты будешь расплачиваться за каждый глоток.

Роберт. Оказывается, ты умеешь предсказывать судьбу. Я и не знал, что ты ясновидящая. Откуда только взялась твоя мудрость?