Л ю д м и л а П а в л о в н а. Как у вас?

С т о р и ц ы н. Я вам очень благодарен, что вы мое лицо считаете красивым: я сам его сделал таким. Но это я, – а как же другие? Объясните мне эту загадку… эту печальнейшую загадку моей жизни: почему вокруг меня так мало красоты? Я надеюсь, я верю, что кто-нибудь из моих слушателей, которого я не знаю, которого я никогда не видел близко, унес с собой мой завет о красивой жизни и уже взрастил целый сад красоты, – но почему же вокруг меня такая… Аравийская пустыня? Или мне суждено только искать и говорить, а делать, а пользоваться должны другие? Но это тяжело, это очень тяжело, Людмила Павловна.

Л ю д м и л а П а в л о в н а. Наш дом очень красив, но от этого он еще хуже. Кто вам поставил розочку?

С т о р и ц ы н. Модест. Это значит: или ваш дом в действительности некрасив, или же не так плох, как вы думаете.

Л ю д м и л а П а в л о в н а. Нет, очень плох, я знаю.

С т о р и ц ы н. Но ведь вы же из этого дома? Простите, княжна.

Л ю д м и л а П а в л о в н а. Я не люблю, когда вы называете меня: княжна. И вы искренно думаете, профессор, что я красивая?

Сторицын смеется.

С т о р и ц ы н. Да.

Л ю д м и л а П а в л о в н а. Потом буду – да, а сейчас нет. Вы знаете, я бросила живопись. Это такой ужас! – я смешивала красивые краски, и вдруг на бумаге выходила гадость. А они хвалят. И вы знаете, зачем я езжу на острова? – думать. Однажды вы, Валентин Николаевич, посмотрели на меня с презрением…

С т о р и ц ы н. Я?

Л ю д м и л а П а в л о в н а. Да, вы, Валентин Николаевич, – и даже с отвращением. И с тех пор я все думаю, и если бы вы знали, как это трудно! Иногда я даже плачу, так это трудно, а иногда радуюсь, как на Пасху, и мне хочется петь: Христос воскрес, Христос воскрес! И вы неверно думаете, что жить надо красиво…