Пастор. Вот именно, распрямился, черт бы его побрал. (Хмуро.) Да нет, я, конечно, желаю ему добра от всей души. Да ведь и трех дней после проповеди моей не прошло, а ты его вылечил!

Маттес. Не понимаю…

Пастор. Почему ты никогда в церковь не заходишь? Я вот на все открытые партийные собрания хожу.

Маттес. Да, чтобы поспорить! Если б я в церкви поспорить мог… Ну и что там было с вашей проповедью?

Пастор. Я ее всю построил на примере этого проклятого горба у Пауля. Отчасти — ему в утешение, отчасти — другим в назидание. «Каким, дескать, могучим парнем, — говорил я, — он раньше был. Не смирить его было ни силой, ни убеждением. А ныне должен он доказать силу внутреннюю — теперь, когда возложен на него крест господень…» (Мрачно.) Но тут являешься ты и снимаешь этот крест с плеч Пауля. Хоть бы денька три он его поносил! Никто бы не вспомнил тогда мою проповедь. Так нет же… И ты называешь это политикой сплочения блоков?

Маттес. При чем тут политика?

Пастор. А вот при том. (Повышая голос.) Послушай, Маттес. Твою идеологию я должен проглатывать молча, нравится это мне или нет. Но колдовские твои штучки — вот что меня доконает. Тут я могу стараться во время службы сколько угодно… Одна надежда, что теперь этот неверящий ангелочек все о тебе разнюхает! И тогда, колдун проклятый, она задаст тебе жару. А теперь — выкладывай!

Маттес. Что?

Пастор. Что ты сделал с Паулем, иначе…

Маттес. Иначе?

Пастор. За тобой же не только история с Паулем числится. Стоит мне только твоей Неверящей церковную хронику показать!..

Маттес (возмущенно). Пожалуйста, показывайте. Шантажируете меня, господин пастор?