Монсиньор. Нет. Я боюсь только, что эта девочка не та, которая родилась у вас и которую я имел честь крестить.

Пальмиери. Как же это так?

Монсиньор. Я думаю, что ребенок, настоящая Эмма, умерла в Катании, через несколько месяцев после вашего приезда в этот город.

Пальмиери. Вам сказали неправду.

Монсиньор. Ничего не может быть справедливей этого. Сегодня утром я получил от аббата Бенедиктинов: свидетельство об ее смерти, — я требовал его на всякий случай и имею честь представить вам. (Подает ему лист.) Ничего, возьмите, возьмите, полюбуйтесь на досуге, — у меня другое есть. Вы видите, что я хоть и не философ, а тоже доискиваюсь причин вещей и явлений.

Пальмиери. Да, когда это нужно для того, чтоб вредить другим, я это вижу, вижу также, что вы занимаетесь моими делами больше, чем следует.

Монсиньор. Может ли быть посторонним делом то, что тревожит совесть моей паствы?

Пальмиери. Какая тревожная совесть!

Монсиньор. Итак, жена ваша умерла, на другой вы не женаты, значит вторая Эмма незаконная.

Пальмиери. Я мог бы разубедить вас в этом… Но в своих поступках, монсиньор, я никому не даю отчета, кроме своей совести. Законная дочь Эмма или незаконная, это нисколько не доказывает, чтобы Розалия была ее матерью.

Монсиньор. Не доказывает, но заставляет подозревать.

Пальмиери. Подозревают только дурные люди.

Монсиньор. Но по крайней мере вот что не подвержено сомнению: Розалия замужем, живет врозь с мужем и, следовательно… Видите, доктор, что я знаю и это.

Пальмиери. Вижу, вижу.

Монсиньор. Эта женщина живет у вас, разойдясь с собственным мужем…