— Здравствуйте, товарищ, — кивнул мужчина с планшетом, которого привел Степан, — Рябинин Игнат Васильевич, ветеринар в отставке.

— Рыбачит здесь, — пояснил молоковоз.

Ветеринар кивнул:

— Издалека?

— Из Москвы, — Кремер не решил, с чего начать, — рыбалка здесь должна быть отличная…

Пенсионер почему-то почувствовал себя задетым:

— Вы подолбите лед да пяток курм поставьте, а я посмотрю… — Он, по-видимому, находился в непростых отношениях с рыбнадзором, а может, и вообще с окружающими, да и с рыбалкой, наверное, не все клеилось.

— Здесь человека убили, — перебил его Кремер, посмотрел на молоковоза, — не знали? За кустами…

— Не может быть! — Глаза у Степана забегали. Невысокий, в модной когда-то шапке, в огромных валенках, он казался смешным гномом. Даже папиросу он держал неловко, не как все, а большим и безымянным пальцами, мешая себе глубже вобрать мундштук. — У церкви? — Он рванул к ограде.

— Близко не подъезжай! — крикнул пенсионер. — Без милиции или можно?

— Фадей Митрофаныч! — ахнул молоковоз, и Кремер понял: «Смердов!» И сразу тяжело отозвалось в груди: «Смердов». — Наш это — торжак! Во вторник за столом с ним беседовали. А, Игнат?

— Он самый, — не двигаясь, подтвердил ветеринар.

Исподволь Кремер рассмотрел его: высокий, сантиметров на пять выше его самого, водянистые глаза, резко очерченный подбородок. Из-под широкого рукава телогрейки выглядывала жилистая рука.

«Может, «Святой Власий» еще здесь, в Торженге, — подумал Кремер, — у кого-то из этих людей?»

— Фадей Митрофаныч! — не успокаивался Степан. — Говорили тебе: «Давай в Ухзангу с народом! Что одному оставаться?» Глянь, и карман вывернут. А что брать у него?

— Может, деньги? — спросил Кремер. — Или ключи?

— Навряд, — Степан снял шапку, перекрестился, снова надел, — Фадей Митрофаныч ничего на ключ не запирал. Да и что запирать? От кого? — Выпив, молоковоз мыслил яснее и четче, чем на трезвую голову. — Надо милицию вызывать.