ВИЛЛИ. Господи боже мой, почему ты не открываешь окон?

ЛИНДА (с беспредельным терпением). Окна открыты, родной.

ВИЛЛИ. Здорово они нас здесь замуровали. Кирпич и чужие окна. Чужие окна и кирпич.

ЛИНДА. Надо было прикупить соседний участок.

ВИЛЛИ. Вся улица заставлена машинами. Ни глотка свежего воздуха. Трава и та не растет, нельзя посеять на своем дворе даже морковки. Надо было запретить строить эти каменные гробы. Помнишь, какие красивые два вяза там стояли? Мы с Бифом привязывали к ним качели.

ЛИНДА. Да, казалось, что до города миллион километров.

ВИЛЛИ. Надо было четвертовать того, кто срубил эти деревья! Все истребили кругом! (Печально.) Я все больше и больше думаю о прошлом. В это время года у нас цвели сирень и глицинии. А потом распускались пионы и нарциссы. Какой запах стоял в комнате!

ЛИНДА. В конце концов, и другим ведь тоже надо жить:

ВИЛЛИ. Стало куда больше людей.

ЛИНДА. Не думаю, что людей стало больше. Мне кажется:

ВИЛЛИ. Больше! Вот что нас губит! Население все время растет. Сумасшедшая конкуренция! Дышишь только вонью чужого жилья. Смотри, с той стороны строят еще один дом: А как это взбивают сыр?

БИФ и ХЭППИ поднимаются в своих постелях; прислушиваются к разговору.

ЛИНДА. Ступай вниз, попробуй его. И не шуми.

ВИЛЛИ (поворачивается к Линде, виновато). Ты обо мне не беспокойся, хорошо, родная?

БИФ. Что там такое?

ХЭППИ. Слышишь?

ЛИНДА. Ты все принимаешь слишком близко к сердцу.

ВИЛЛИ. А ты мой покой и единственная опора, Линда.

ЛИНДА. Отдохни, дружок. Не расстраивайся.

ВИЛЛИ. Я больше не буду с ним ссориться. Если хочет ехать опять в Техас, пусть едет.

ЛИНДА. Он угомонится.

ВИЛЛИ. Конечно. Некоторые люди просто позже становятся на ноги, вот и все. Взять хотя бы Томаса Эдисона: Или миллионера Гудрича. Кто-то из них был глухой. (Идет к двери.) Я не побоюсь поставить на Бифа все мое состояние.