мне чудилось: я — новый, белый мостик, сосновый, кажется, в слезах смолы, — легко так перекинутый над бездной… И вот я жду. Но — не шагов пугливых, нет, — жаждал мостик сладко поддаваться, мучительно хрустеть — под грубым громом слепых копыт… Ждала — и вот, внезапно, увидела: ко мне, ко мне, — пылая, рыдая, — мчится облик Минотавра, с широкой грудью и с лицом Клияна! Блаженно поддалась я, — и проснулась… ТРЕМЕНС: Я понял, Элла… Что же, мне приятно: то кровь моя воскликнула в тебе, — кровь жадная… ЭЛЛА:

(готовит лекарство)

Кап… кап… пять, шесть… кап… семь… Довольно? ТРЕМЕНС: Да. Одевайся, поезжай… уж время… Стой, — помешай в камине… ЭЛЛА: Угли, угли, румяные сердечки… Чур — гореть!

(Смотрится в зеркало.)

Я хорошо причесана? А платье надену газовое, золотое. Так я пойду…

(Пошла, остановилась.)

…Ах, мне Клиян намедни стихи принес; он так смешно поет свои стихи! Чуть раздувая ноздри, прикрыв глаза, — вот так, смотри, ладонью поглаживая воздух, как собачку…

(Смеясь, уходит.)

ТРЕМЕНС: Кровь жадная… А мать ее была доверчивая, нежная такая; да, нежная и цепкая, как цветень, летящий по ветру — ко мне на грудь… Прочь, солнечный пушок!.. Спасибо, смерть, что от меня взяла ты эту нежность: свободен я, свободен и безумен…