Он был прав. Он все правильно понимал. Разницы действительно никакой нет. Мы пытались делать вид, что наше антиискусство, полное выкрутасов и разочарования в реальности, чем-то отличается от прежнего искусства, почитавшего разум, историю человечества, логику и прочие допущения. Но для одноногого солдата и для батальона таких же, как он, увечных – одноногих, одноруких, одноглазых, – и то и другое казалось жестокой насмешкой. И тем не менее мы по-прежнему занимаемся все тем же, сидим и измышляем очередной выверт. Но, как ни крути, единственное, что можно сказать в защиту моей скульптуры – это то, что она съедобна.

Мартелло. А в защиту моей – то, что она вызывает улыбку. Как ты ее находишь?

Доннер. Это символ?

Мартелло. Нет, метафора.

Доннер. Почему у нее солома на голове?

Мартелло. Это не солома, а спелая пшеница. Это ее волосы. Я долго выбирал между золотой канителью и спелой пшеницей, но я не знал, где взять канитель, и уже порядком намучился, доставая жемчуг для ее зубов.

Доннер. Зубы вышли похожими на искусственные.

Мартелло. Разумеется, потому что это искусственный жемчуг. Как и рубины, из которых сделаны ее губы. А вот груди тебе понравятся.

Доннер. Да? Они съедобные?

Мартелло. Вообще-то да, но вовсе не предполагалось, что их кто-то будет есть; я просто использовал настоящие фрукты для их изготовления и настоящие лебединые перья для ее лебединой шеи. Не знаю вот только, что делать с ее глазами: звезды здесь будут несколько неуместны… Ты не помнишь, глаза у нее не походили на два черных омута?

Доннер. О ком ты говоришь?

Мартелло. О Софи, разумеется!

Доннер. Ты хочешь сказать мне, что вот этот кошмар– портрет Софи?

Мартелло. В метафорическом смысле.

Доннер. Мартелло, ты скотина!

Мартелло. Что?

Доннер. Ты законченный подлец! Неужели для тебя нет ничего святого?

Мартелло. Не горячись, Доннер, я никого не хотел обидеть.