ШАРЛОТТА

Бедный мой Генрих, хоть раз выслушай меня спокойно. Я скажу нечто, что послужит твоему благу, хотя смысл моих слов откроется тебе не сразу. Но в них — средство твоего исцеления.

ШТИГЛИЦ

Исцеления? Ведь я немецкий поэт, разве меня можно исцелить?

ШАРЛОТТА

Срок жизни — ничто, жизненная сила — это все.

ШТИГЛИЦ

О Лоттхен, как я тебя понимаю.

ШАРЛОТТА

Спасает только жизнь, принесенная в жертву, в этом и есть великая тайна.

ШТИГЛИЦ

Я слушаю, Лоттхен, я слушаю.

ШАРЛОТТА

Я советовалась относительно тебя, не называя, разумеется, имени, с моим братом, опытным врачом. Знающие люди утверждают, что невыносимая, ужасная боль может восстановить расшатанные нервы, мучительное потрясение заново открывает глубины, скрытые болезнью. Хотя, конечно, предписание жестокое.

ШТИГЛИЦ

Смерть излечивает все болезни. Я знаю, Лоттхен, единственным последовательным решением было бы — умереть. Поэты и мертвые — родня. Не будь тебя, Лоттхен, я давно бы уже лежал… Во мне зреют несколько стансов на эту тему.

Шарлотта вынимает кинжал.

Ты слышала, что я сказал? У кинжала есть свое место.

ШАРЛОТТА

У кинжала есть свое место. (Уходит.)

ШТИГЛИЦ (правит стихотворение)

«Где счастья былого руины…»

ШАРЛОТТА (возвращается) И прочти письмо, Штиглиц, сохрани его в памяти. Благословляю тебя. (Уходит.)

ШТИГЛИЦ

Перебор! Почему бы и нет? В этом есть новизна. Я не настолько одарен, чтобы не удивлять новизной. — «Навеки погребены!»

В соседней комнате слышен звон упавшего кинжала.