«В горе и радости, - с болью думал я. - В бедности и богатстве. В болезни и благополучии буду с тобой, только с тобой, пока не разлучит нас смерть».

Так я поклялся. В ту пору клятвы давать было легко. Но я не сдержал слова. Гейл была четвертой за одиннадцать лет. И первой почти за три года.

- Будешь так сидеть и дальше, опоздаешь на поезд, - прозаически заметила она.

Я взглянул на часы: оставалось пятнадцать минут.

Она вздохнула:

- Так и быть, подвезу тебя до станции.

Мы успели с запасом. Я вышел из машины и вежливо поблагодарил.

- Еще увидимся? - спросила она. Без всякой заинтересованности в голосе. Ей просто нужна была информация.

Как далека и холодна была она по сравнению с той женщиной на белом ковре! Включилась, выключилась. Как раз это меня и устраивало.

- Не знаю, - нерешительно пробормотал я. Светофор на краю платформы загорелся зеленым.

- До свидания, - спокойно сказала она.

- А что, Гарри и Сара всегда играют в гольф по воскресеньям? - осторожно спросил я.

- Всегда.

- Тогда, может быть…

- Может, позвонишь, а может, нет, - кивнула она. - Что ж, по крайней мере, это честно. А я, может, буду дома, а может, нет. - Отчужденно улыбаясь, она смотрела на меня через опущенное боковое стекло.

О, такая не зарыдает, если я не появлюсь! Но если приеду - примет.

Она подняла стекло и отъехала. Не махнув рукой, не обернувшись.

Зеленая гусеница электропоезда тихо подползла к станции, чтобы унести меня домой. Сорок минут до вокзала Ватерлоо, потом на метро до Кингс-кросс. И три четверти мили пешком.

* * *

- Вы опоздали, - произнесла мать Элизабет с заранее рассчитанной долей раздражения.

- Извините.

Я наблюдал, как она сердито, рывками, натягивает перчатки. Пальто и шляпа были уже на ней.