работа даже нравилась (я чувствовал физически себя, почему то, на

удивление, хорошо). Боже, сколько ярких впечатлений от переездов по

живописным зелёным угорам, поросшим кое где елово пихтовым ле

сом, и по неубранным еще нивам! А переправы через прозрачные ручьи

и речки; крепко пропахшие навозом, деревни с простоватыми колхоз

никами; пугающие грозы и разноцветная радуга над полем; фиолетово

огневые закаты, когда, уставшие члены агитбригады возвращались на

«базу», в притихшую Чернушку!

а, мы думали в то время, что так и надо, что всё в порядке, — имею в виду

Д

тогдашнюю советскую действительность, жизнь. Идеологическое

оболванивание воспринималось, как нечто само собой разумеющееся, естественное, не как наглый обман, — тем более, здесь, в провинции. И

нельзя однозначно сказать, что народ, дескать, открыто роптал, недо

вольный своим существованием, ибо экономически почти все были рав

ны. И отношения то между людьми, в целом, были иными, чем сейчас, —

более, что ли, дружескими, более совестливыми и справедливыми. Дух

социалистического коллективизма, в то время, еще не совсем иссяк.

Простые труженики умели радоваться жизни, уверены были в завтраш

нем дне, не замечая, в повседневной круговерти забот, убожество и нище

ту не только быта, но и всех прочих сторон советской действительности.

Особенно, повторяю, это ощущалось в провинции, сельской местности.

Но другое дело, — крупное партийное и хозяйственное руководство. В

той же Чернушке, они, эти горе благодетели народные, как и везде по

стране, жировали обособленным, привилегированным кланом. Мы же, рядовые клубные работники, были лишь винтиком мощнейшей гос

идеологической машины, орудием воздействия на «массы» партаппарата

в узко корпоративных интересах, — в т. ч., и на «местах». Высокий уровень