В данный момент все спят. Сальвадор — на служебном диване, относительно спокойно. Донасьенна — в своей огромной квадратной постели, нервно ворочаясь с боку на бок. Жув — подле мадам Жув, в глубоком забытьи. Жан-Клод Кастнер — вечным сном. Если принять во внимание тюбики бензодиазепина и хлоргидрата буспирона, разбросанные на прикроватной тумбочке, то можно сказать, что женщина, повергшая Кастнера в этот беспробудный сон, спит химически. Время от времени она тихо похрапывает. Рядом с ее кроватью горит ночник — то ли она оставила свет нарочно, то ли забыла погасить. На полу валяется куча раскрытых книжек — детективы, Фрейд в популярном изложении, маленькие томики из английской литературной серии о природе с описанием наиболее распространенных европейских птиц, деревьев и полевых цветов. В сумраке можно разглядеть пустую бутылку из-под дешевого рома, полупустую литровую емкость с сиропом из сахарного тростника и пепельницу, полную окурков. Так бывает каждую ночь, ничто не меняется и вряд ли изменится. Появление Кастнера внесло только две незначительные перемены — одну на теле Глории, другую на столе.

Щиколотка молодой женщины теперь обмотана широким пластырем, скрывающим ссадину, полученную два дня назад, когда она расправилась с машиной Кастнера, предварительно полностью очистив ее от всех вещей — тряпок, шнура для крепления вещей на верхнем багажнике, инструментов и мелких запчастей, всякого хлама из бардачка, предметов одежды Жан-Клода Кастнера и его водительских прав; все это она сложила в картонную коробку, оставив себе только клещи и молоток, да еще пластиковую папочку, где Кастнер хранил маршрут поездки, фотографии Глории и дорожные карты. Сама по себе папочка была очень даже недурна. Теперь, лишенная своего содержимого, которое Глория сожгла в раковине, вытертая и продезинфицированная, она покоится тут же, на столе.