Понимание войны как событияповоротного и в жизни всего общества, и всвоей жизни, определило и кульминационную роль военных дневников во всейкниге. Сам Иванов неоднократно пишет о “пробуждении”, которое должно “прийти”во время войны: “Ведь катаклизм мировой.Неужели мы не изменимся?” (17 июля1942 г.); “Много лет уже мы только хлопали в ладоши, когда намкакой-нибудь Фадеев устно преподносил передовую "Правды". Это и было все(подчеркнуто Вс.Ивановым.— Е.П.) знание мира, причем, если мы пыталисьвысказать это в литературе, то нам говорили,что мы плохо знаем жизнь. К сожалению, мы слишком хорошо знаем ее — ипотому не в состоянии были ни мыслить, ни говорить. Сейчас, оглушенные резкимударом молота войны по голове, мы пытаемсямыслить,— и едва мы хотим высказатьэти мысли, нас называют "пессимистами", подразумевая под этимконтрреволюционеров и паникеров. Мы отучились спорить, убеждать. Мы или молчим,или рычим друг на друга, или сажаем ДРУГ друга в тюрьму, одно пребываниев которой уже является правом” (подчеркнуто Вс.Ивановым.— Е.П.) (22июня 1942 г.). Как мы видим из дневников,близкие к этому настроения владели идругими писателями, показательны записи разговоров с Б.Пастернаком в ноябре 1942 г. (см. комментарий).Ожидание перемен в обществе и в искусстве определяет пафос ряда первыхзаписей этого периода. Однако впоследствиинадежды сменяются разочарованием. Эточувствуется и в том, как комментирует Вс.Иванов официальные сообщения, касающиеся происходящих военных событий: “Ужасно полное неверие в волю нашу и крикво весь голос о нашей неколебимой воле” (1 июля 1942 г.); “Какая-то постыдная

11

уздасковала наши губы, и мы бормочем, не имея слова, мы, обладатели действительно великого языка” (17 июля 1942г.),— и, главное,— в его размышлениях обискусстве и о деятелях искусства.Мысль о том, что в страшное и героическое время искусство, в том числе и