33

Лучше всех говорил казак Гавриил Рутковский, 70лет. К сожалению,мой приезд сбил его, в особенности, когда Сарумов поставил мое имя, как-тонеудачно, возле Сталина. Старик с громадной седой бородой, с черными волосами, прикрытыми соломенной шляпой, весьмадревней, в теплом черном пиджаке, смотрел на менявесьма уважительно и говорил:

— Взрастал я в сиротстве и вырос неграмотным.Заводили мы обмундирование все доремешка на свое; и конь свой. Но как взрасталя в сиротстве, то все это возводить было трудно, да и относили нас к повинности с семнадцати лет, и всямоя жизнь угодила повдоль службы: служил я сорок лет. Казаки имелиземли, но богачи наши забирали лучшие пашни— то священники, то офицеры, а мы получали камни да овраги. Был я ираненый: видал кое-чего. Сидеть для Совета пришлось мне мало, изношенный, просидел только шесть месяцев, так как раньше неполучал ничего, кроме гнету. Дваседла истрепал за свою службу. Седла берегли до пятидесяти лет. Теперьчувствую себя легко,— по видной жизни пошли:скотину имеем, машины, лучшие земли, сады, ягодники заложили...

Девочка в парчовой тюбетейке, поднося нам цветы, сказала:

— Обещаем товарищу Сталину учиться на “хорошо”.

Затем все подписывали. Здесь сбылись слова казахаЧикабаева:

— Все имеем право подписать, так как живем в зажиточной жизни. Раньше были неграмотные, а теперьподписываем... Подпись не только подпись, главное, что научились писать.Вот карандаши, а вот бумага, а вот — наша рука. Счастливый день, когда держишь этот карандаш.

Дорога оказалась каменистой. Арык размыло. Среди яблонь трое мужиков починяли дорогу. Камни огромные. Мыпоглядели на них и вернулись. Мильченко рассказал, как его семья ужасалась, когда ехали на волах из Фрунзе сюда вАлма-Ату в 1927 году.