некоторым, искренняя любовь родителей, в которой ты купаешься, учит тебя быть

добрым и к другим людям. Ведь люди могут выражать только те чувства, с которыми

знакомы.

Закат наложил красный макияж на ее лицо. В этот миг я не мог понять, кто говорит

– Шики или ШИКИ. Впрочем, по большому счету это было и не важно, и я снова затаил

дыхание, слушая монолог Шики.

– Но я была не такой. Я была не одна, с самого рождения. Внутри у Шики прятался

ШИКИ, и она слишком рано поняла, что люди не так просты, как кажется. Она узнала, что

все мыслят по-разному и вовсе не обязательно любят ее только за то, что она существует.

Познав еще ребенком, какими уродливыми и страшными могут быть мысли других

людей, она физически не могла полюбить их. Самое лучшее, чего они заслуживали по ее

мнению – это холодное презрение. Она росла, стараясь не видеть окружающих людей.

Единственное чувство по отношению к ним, которое знала Шики – отторжение. Ей не

суждено избавиться от него.

Не знаю почему, но, глядя в глаза ШИКИ, я едва не заплакал. Сердце придавила

свинцовая тяжесть. Она ненавидит людей?..

– Но… неужели ей не было одиноко?

– С чего бы? У Шики есть я. Конечно, оставшись один – взвоешь. Но она не была

одна. Отгородившись от людей, закрывшись в прочном панцире, она не осталась одна.

Голос ШИКИ звучал решительно и твердо. Я не заметил ни следа неуверенности, ни капли обмана – ситуация его вполне устраивала.

Но неужели?..

– Но с недавних пор Шики начала вести себя странно. Я – неотъемлемая ее часть, но она неожиданно попыталась отречься от меня. Не понимаю. Отторжение, противоречие

– это моя прерогатива, Шики же должна была лишь соглашаться, лишь принимать. Что бы

это значило?

Резкий сухой смешок, который издала ШИКИ, отразился от стенок пустого класса.