- Чё, что ли сам, на теплое Сашкино место? Так у тебя же баба своя!

Клашка, будто слепая, вовсе не играя, подошла к вездеходу, большие ее руки жадно ощупывали железо ног Сашки Акишиева. Она неистово шептала: "Миленькой, родненькой! Не ругай, как потревожила, не наставил ты уму-разуму, некому было-то! Лягу с тобою, лягу! Куда иголка, туда и нитка! У них-то... У них-то, кладезь ты мой учености! У них-то кишка тонка! Не надо мне и золотого другого! Кукушку - на ястреба?!"

- О, баба, - сказал в сторону Иннокентий Григорьев, - про хахалей исповедуется.

- Болтает на ветер, - пожалел, не вступая в спор, Метляев. - Клубок в горле, то и болтает!

- Тебя, как черного кобеля, не отмоешь добела, - сказал Григорьев. На Клашкины деньги глядишь?

- Не только света, что в окошке, - охолодил его своим спокойствием Метляев. Он не допускал, чтобы его подвергали осмеянию.

- При солнце тепло, а при такой бабе, Метляев, добро, - хохотнул Васька Вахнин.

Подошел неспешно врач, ростом он оказался громадным, руки у него были красные, в синих жилах. Он поправил испачканную простынь, поглядел на всех невидяще и, заметив Клавку, нахмурился.

- Поехали, мальчики! - Незаметно было по нему, что он час назад опрокинул в себя целую бутылку спирта.

- Как? - закричала Клашка. - Не отдам! Не тронете волоска!

- Все перемелется, - стал успокаивать ее врач. - Ты ведь хотела кус и дольше, и толще? Ты его получила...

Вездеход, ведомый Крикуном, осторожно снялся с места. Никто словам врача не придал значения, все стояли молча, провожая машину. Лишь Клавка картинно выставила руку, словно в заключительном акте какой-то человеческой комедии, поддерживая и твердь небесную, и твердь земную.

5

Нюшу взяла к себе учительница Ротовская. На улице к тому времени похолодало, а Нюша так и сидела на своей березовой скамеечке. Ротовская шла из школы, сразу поняла, в чем дело, и не насильно, однако ловко уговорила ее, достойную изумления, - так и сказала, покинуть это всеобщее место обозрения.