– После мессы, – повторила она, – когда я провожала ее в комнату, синьорина сказала, что отсутствие пожертвований – не беда, что после ее ухода они поймут, как она щедра.

– Вы ее спросили, что она имеет в виду?

– Нет, подумала, и так понятно: оставит им деньги или часть денег.

– И что?

Снова отрицательное движение головой:

– Не знаю.

– Сколько она прожила после этого?

– Три месяца.

– Она кому-нибудь, кроме вас, говорила о деньгах?

– Не знаю. Она мало с кем разговаривала.

– А вторая женщина?

– Синьора Кристанти, – пояснила Мария. – Она выражалась гораздо определеннее. Твердила, что хочет оставить деньги людям, которые были добры к ней. Повторяла это всем и все время. Но она… думаю, она не способна была сама принять такое решение, по крайней мере, в пору моего там пребывания.

– Что дает вам основание так думать?

– Она не очень ясно соображала, – ответила Мария. – По крайней мере, не всегда. В какие-то дни вроде приходила в себя, но в основном бредила: считала себя маленькой девочкой, просила куда-нибудь ее сводить. – Девушка секунду помолчала и добавила с выражением диагноста: – Это очень распространенное явление.

– Возвращение в прошлое?

– Да. Бедняжки. Полагаю, прошлое для них лучше настоящего. Любое прошлое.

Брунетти вспомнил свой последний визит к матери, но отринул это воспоминание. Взамен он спросил:

– Что с ней сталось?

– С синьорой Кристанти?

– Да.

– Умерла от сердечного приступа месяца четыре назад.

– Где умерла?

– Там, в casa di cura.

– Где с ней произошел приступ? В ее комнате или в каком-то месте, где находились и другие люди? – Брунетти не назвал их «свидетелями» даже про себя.

– Она умерла во сне, спокойно.

– Понятно. – Ничего ему не стало понятно, и он потянул время, прежде чем спросить: