никакой власти, кроме Вселенского собора. Эту точку зрения разделял и

Льоренте. Независимая от контроля Рима и иезуитов испанская Церковь не знала

бы, по его убеждению, того страшного кошмара, в который ввергла Испанию

римская курия, опирающаяся на ненавистные Льоренте монашеские и

полумонашеские ордена. Льоренте не стоит даже на точке зрения обычной

веротерпимости и уверен, что епископальная инквизиция, в противоположность

папистской, римско-иезуитской, без особенного ущерба для страны и с пользой

для католической религии искоренила бы в Испании всякие еретические учения,

в том числе и протестантизм. Эта точка зрения была устарелой и в дни, когда

жил Льоренте; она была преодолена не только в протестантских странах, но в

значительной степени и в католических, и с этой стороны Льоренте был

реакционно мыслящим церковным деятелем, а не передовым, прогрессивным. Эти

взгляды Льоренте подверглись справедливой критике уже давно со стороны

известного немецкого историка Леопольда Ранке. Ранке рядом примеров показал,

как тесно связаны были между собою инквизиция и реакционный испанский

деспотизм и как трудно зачастую провести грань между сферой влияния одного и

другого органа. Сами факты, приводимые Льоренте в "Критической истории",

находятся в резком противоречии с его утверждением о непричастности

государственной власти к преступлениям инквизиционных трибуналов. Чем больше

мы приближаемся к эпохе буржуазной революции во Франции, тем чаще пестреют

страницы инквизиционных протоколов именами политических преступников и тем

сильнее религиозная ересь оттесняется политической. Так, в отчете о

деятельности инквизиционных трибуналов за период от 1780 до 1820 г.

указывается более чем о пяти тысячах случаев привлечения к суду, но среди

них едва одна треть падает на долю религиозных преступлений, огромное же