Пока я с трудом припарковываю свою тачку, экс-унтер-офицер Морбле, привыкший находиться в передовых шеренгах, устремляется в комиссариат, как майор индийской армии во главе своего полка. На него тотчас же бросаются два жандарма.

- Вы куда?

Морбле представляется. Его бывшее звание не производит никакого впечатления на жандармов.

- Проваливайте! - гремят они.

- И это вы говорите мне! - подпрыгивает от возмущения Морбле.

- Я убежден, друзья мои, что могу оказать неоценимое содействие и...

В ответ он удостаивается пинка ногой в то место, куда порой вставляют термометр. После такого поворота событий подхожу я, протягиваю им свое удостоверение.

- Этот господин со мной! - говорю я.

На сей раз мы удостаиваемся попеременного приветствия под козырек. Взбешенный, Морбле отряхивает пыль со своего атлетического зада, костеря на чем свет стоит двух жандармов.

Кто-то из старших по званию спрашивает, что здесь происходит. Жандармы отвечают: "Ничего страшного", начальник говорит, "0'кэй!" Мы входим. Мое появление вызывает всеобщую тишину. Парижские полицейские остолбенело глядят на меня, потом ошалело - Друг на друга. Наконец главный комиссар Конруж (который заступил на этот пост в прошлом году вместо главного комиссара Конвера, чего начальник, будучи дальтоником, даже не заметил) устремляется мне навстречу.

- А, это ты, красавчик! Тебя тоже бросили на это дело?

- Неофициально,- уточняю я.

В сущности, это всего лишь полу ложь. У коллег появляется гримаса неудовольствия.

- Ну, тогда нам ничего другого не остается, как отправиться на рыбалку,- насмешливо замечает один из них.- Похоже, в этих местах объявилась форель.

Конечно, это лестные слова, но они пропитаны едва прикрытым неудовольствием. По-моему, если я вмешаюсь в это дело по собственной инициативе, мне основательно будут совать палки в колеса.