Парни разулыбались, загоготали, расслабились.

-- Короче, все, как в песне, -- закончил Семен. -- Тут у нас, парни, брат лежит. Брат по оружию. Мы мигом. Только цветочки отдать да передачу. Пусть подкормится. О'кей?

Омоновцы мгновенно посуровели.

-- Ты нам тут петь кончай, понял? Сказано: пропуска гони!

-- Есть и пропуска, -- миролюбиво сказал Артист, понимающе глядя в их сытые физиономии. -- Даже постоянные... Держите!

Тут произошло как бы легкое общее замешательство, в солнечном луче на миг мелькнул зеленоватый узор вокруг "двадцатки" на уголке приятно шуршащего шелковистого "пропуска" -- и в ту же минуту посетители уже оказались на территории психиатрической больницы.

-- Вот за что я люблю наши времена! -- заметил Семен, когда они быстро зашагали по асфальтовой дорожке, держа азимут согласно маршрутной карте, начертанной Доком. -- Заметь, Муха, несмотря на жуткие строгости, насколько людям стало легче понимать друг друга!

У входа в больничный корпус, означенный на плане звездочкой, тоже маялся на часах дежурный в камуфляже, но и он, в подтверждение жизненных наблюдений Артиста, оказался человеком на удивление чутким и понимающим.

Второй этаж, третий...

А вот и вывеска рядом с белой дверью: "Кризисный центр. Отделение реабилитации".

-- Ага! -- сказал Артист.

Муха потянул ручку, но дверь, как и предсказывал Перегудов, оказалась запертой. Стерегли пациентов бдительно.

Артист нажал на кнопку звонка. Однако никто не появился. Что ж, мертвый час на то и мертвый час.

Они оглядели маленький холл -- жалкие пальмочки, мягкие кресла, акварельные цветочки и пейзажики на стенах... Все окна, как и лестничные пролеты, были предусмотрительно забраны прочными толстыми решетками и стальной сеткой, окрашенными белой краской. Такие, значит, здесь действовали правила и порядки. Да и понятно: ведь здесь, в этом "кризисном" пытались таблетками и уговорами спасти безутешных печальников и возможных самоубийц.