— Пардон, ребята. — Сплевывая кровь и понемногу приходя в себя, я понял, что допустил грубейшую ошибку. — Покорно прошу прощения. Отпустите меня.

— Нет, ты слышишь, что он лопочет? — переходя на словесное издевательство, глумился Стас. — Санек, вызывай карету.

— А может, отпустим? Он же все расскажет.

— Не расскажет, он к утру и помнить ничего не будет.

— А вдруг? Давай не будем связываться, бросим как есть, и хрен с ним.

— Да вы что, мужики? — вмешался третий писклявый голос. — Ведь он замерзнет. Что тогда делать?

— А ничего. Прохожих не было. Мы его видеть не видели и слышать не слышали, — отрезал главный садист.

— Мы-то не видели, а вот баба в окне напротив давно за нами наблюдает.

Грязно выругавшись, Санек взялся за рацию, но в этом разумном начале его прервал рядовой Стас:

— Не надо, мы его сейчас в опорный оттащим и скинем там без лишних вопросов. У меня там сегодня свой мужик дежурит. Все будет о'кей. Захочет — сдаст, захочет — отпустит. И нам спокойно, и ему приятно. Вперед и с песней.

На морозе теплая кровь быстро охлаждалась и превращалась в неприятную ледяную корочку, а кроме того, начали опухать нижняя губа и левый глаз. Эти обстоятельства существенно ограничивали кругозор и делали меня похожим на верблюда. По крайней мере, таким я себя увидел в зеркале, что висело на стене опорного пункта, куда я был доставлен и сдан из рук в руки дежурному офицеру капитану Оленину. Естественно, он меня не узнал, но мне этого пока не требовалось.

— Где вы его, такого красивого, откопали? — спросил он, едва глянув на мое личико. — Стас, кто ему сопливник расквасил?

— Откуда ж нам знать, товарищ капитан, каким нашли, такого и принесли. Пьяный.

— А чего тогда «луноход» не вызвали?

— Да мы его тут рядом подобрали, подумали, может, помощь ему нужна…

— Короче, Стас, я все понял. Еще одно такое художество — и мой рапорт ляжет на стол начальства. Покрывать твои шалости я больше не намерен. Можешь передать это отцу. Должен быть предел. Все, вы свободны.