- Уверяю вас, я не А Чоу. Почтенный судья не говорил, что мне нужно отрубить голову.

- Да ты не бойся, - сказал Крюшо с похвальным намерением утешить своего пленника. - Это самая легкая смерть. А главное, скорая. - Он выразительно щелкнул пальцами. - Чик! Совсем не то, что болтаться на веревке, дрыгать ногами и строить рожи целых пять минут. Видел ведь, как режут цыплят тяпкой? Один удар - и голова прочь. То же самое и с человеком. Раз - и готов. Совсем не больно. Даже и подумать не успеешь, что больно. Вовсе не думаешь. Головы нет - значит, и думать нечем. Прекрасная смерть. Лучшей смерти и себе не пожелаешь. Я хотел бы так умереть - быстро, сразу. Тебе, прямо сказать, повезло. Ты бы мог заболеть проказой и медленно, по частям, разлагаться; сначала один палец на руке сгниет и отвалится, потом другой, а там, глядишь, и на ногах началось. Я знал человека, которого ошпарили кипятком. Так он два дня не мог умереть. А как кричал-то, - за километр было слышно. А ты? Ты отделаешься легко. Нож резнет по шее - чик, и все кончено. Еще, может, щекотно будет. Почем знать? Те, кто этим манером отправлялся на тот свет, назад не возвращались, не рассказывали.

Свои последние слова Крюшо счел превосходной шуткой и с полминуты корчился от смеха. Веселость его была отчасти притворная, но он почитал своим человеческим долгом ободрить китаезу.

- Но послушайте, ведь я же А Чо, - настаивал тот. - И я не хочу, чтобы мне отрубили голову.

Крюшо нахмурился. Этот китаеза чересчур много себе позволяет.

- Я не А Чоу... - заикнулся было А Чо.

- Довольно, - прервал его жандарм и надул щеки, стараясь придать себе грозный вид.

- Но послушайте, ведь я же не... - снова начал А Чо.

- Молчать! - рявкнул на него Крюшо.

После этого они ехали молча. От Папити до Антимаоне двадцать миль, и когда А Чо решился снова заговорить, более полпути было уже сделано.