– А Харвард? О Харварде ты что-нибудь слышал?

Он не ответил. С треском захлопнув дверь своего драндулета, он завел мотор, показал мне соответствующий палец и уехал.

Я не особо удивился, когда, возвратившись на стройку, не обнаружил поджаренного «свояка». А то, что вызванные мною легавые возникли на стройке только вместе с восходящим солнцем, было и вовсе в порядке вещей. Во всяком случае, я по этому поводу как-то не опечалился. С ними или без них, в четыре часа утра или в шесть, но я уже был, в сущности, готов. Я спекся. Я сам поджарился на том кострище из дверных рам. Гашение того, что от них осталось, стало первым и последним моим подвигом на ниве охраны вверенной мне частной собственности. Дух я перевел лишь после того, как молодцы из комиссариата запаковали меня в свою тачку с решетками и повезли куда следовало. До девяти утра я куковал в камере, вполне, замечу, комфортабельной, потому как одиночной. Следующий час я провел на лавке у кабинета комиссара Хыдзика, который поначалу возжаждал увидеть меня, а потом почему-то передумал. В конце концов я дождался. Едва я переступил порог, пан комиссар закричал:

– Сегодня ночью вы избили пана Куровского, а также варварски разгромили принадлежащий ему личный транспорт. – Сопя, он уселся в кресло поудобней. – Где пан Куровский?

Тут уж я действительно удивился:

– Понятия не имею, пан комиссар. Судя по всему, вы встречались с ним уже после меня.

– Вы ему угрожали! – Комиссар Хыдзик полез в ящик письменного стола, а потому не мог видеть, как глаза мои округлились. – Вы подвергали его насилию, вы надругались над его собственностью, вы запугивали его. И вот пана Куровского нет здесь.

– А должен был быть? – поинтересовался я. Пан комиссар пропустил мой вопрос мимо ушей.

– Это нехорошо! Это очень нехорошо выглядит, пан Малкош! – Он глянул на меня исподлобья.

Пану комиссару было лет сорок, и он выглядел бы вполне нормально, если б не его дурацкие усы.