Бунташи в беспамятствебросались на оружие с голыми руками.

  - Чернь, стой за веру,бей солдата до смерти!

  Литовской погоней понебесам наискось гнала Ксения свои осенние стада: перистые облака, листопад, ненастье,высокое сияние сентября. В красных сапогах вприсядку приплясывала Москва.

  До вечера легким порхомкружились над Красной площадью книжные страницы. Перья аистов, черным по беломуписанные, осыпались на мостовые.

  В Чудовом монастыре всесвятые образа были оборваны с гвоздей, ризница растащена в щепу. Евангелие, хотьи оставили от стыда на алтаре, но сорвали с него апостолов и унесли, разорвали вкуски антимнист, разграбили сосуды, иконы обругали выколотием глаз.

  Улицы наводнились людьми,бегущими домой с добычей, кто с виноградными напитками в сулеях и в засаленных шапках,кто с холстинами, кто с юфтей, и у всех глаза соленые, как у седой Боголюбской Богородицы-Чумички.

  В татарскую ржавчинуперегорали набережные рощи над Москвой-рекой, тянули к небесам голые развилки ветвей.В рощах хорошо убивали. Трое суток продолжались в Кремле ломка и грабеж.

  Всюду шатались распьяныемужицкие артели с дрекольем, били докторов и караульных, самовольно распустили Даниловскийкарантин, освободили сидевших в Розыскном приказе веселых каторжников, больных пустилипо домам, кого ноги носили, те поднялись. А кто лежал пластом - тех сжигали заживо,в рот лили ворвань и смолу.

  Мелкие писаря со словпогромщиков и мародеров, составляли бумаги с требованиями, чтоб хоронить, как прежде,при церквах, а не на заставах, больных не брать в карантин, лекарям и докторам ихне лечить. Доктора-иностранцы все зелейщики и фармазонщики, нарочно пускают в водуядовитые споры моровой язвы, везде нюхают, рядятся в хари и злоумышляют.

  Требовали распечататьбани и полпивные, выдать для смертного избиения всех виновников московской пагубы.Бумаги отсылать было некому - все адресаты выбыли.