Работал степенно, молча,с плеча, как бревна рубят, таскал носилки, могилы рыл, расчищал завалы и погорелья,в такие погреба за трупами спускался - куда иной бы и под угрозой не сунулся.

  Вечерами ходил пешкомна Таганку, с битюгами на кулаках силомерничать.

  К утру возвращался, похмелялсякислым молоком, коней своих, прежде меж бараками поводивши, запрягал наскоро по-казански,ждал, когда остальные мортусы соберутся.

  До света при баракахкотлы кипели, рубахи сушились на прожаре, тени метались, выше крыши -наши трудывелики.

  Китоврас приглаживалконей по шеям большой в шрамах рукой. Скоты к нему мордами тянулись, бодали лбами.Зверь к зверю льнет.

  Кони у него лучше всехбыли. Сам ради скотьего бога, зерном откормил, выхолил, бабки тряпицами обвязывал,копыта маслил, растирал полынными жгутами ребра, разговаривал с ними больше чемс иными людьми. Самоплясные вышли кони - не погостные, а свадебные.

  За спиной говорили, чтоГришке коней ублажать - дело самое то.

  По всей дороге от Москвыдо Троице-Сергиевой Лавры, а особенно в Клину, Григория всеми чертями поминали,как первого вора, конокрада, разбойника и убийцу.

  В каком селе уродился,кто отец с матерью, чей холоп - никому не ведомо.

  Потом и на пыточной кобылемолчал и под паленым веником от семерых отлаивался.

  Только три слова говорил:

  - Григорий Степанов Фролов.

  Потому как хуже нет,если человек свое имя потеряет, имя не гриб - нечаянно не найдешь.

  Лет двадцать ему было,когда объявился под Клином, на озорства ходил в одиночку, без товарищей. Угонялвозы с товаром, коней забирал, перебивал клейма, богомольцев побогаче раздевал,пускал голяком по лопухам, а если кто противился ему, тем кланялся земно, а потомнасмерть резал и по сырым балкам складывал. Врали, что на плече у него черная белканочевала, которую он у литовского монаха за нечеканный рубль с дырочкой купил наудачу. Пока белка при нем была - никому Григория не поймать стать. Он ее своей теньюкормил, нащиплет, покрошит, тем сыта. Оттого и была у него тень лоскутная.